• Russian
  • English
  • Ukrainian

Что такое научный метод и методология науки (текст доклада)


(некоторые вопросы и недоумения)

Связаны ли жестко наука и метод (методология)? Что такое (и бывает ли) метод, методология безотносительно к науке?

«Метод» по-гречески – и «путь», и «прокладывание пути». Чему же учит учение о методе (методология) – пользоваться готовым способом получения знания или создавать его? Описывает она или предписывает?

Нужен ли и возможен ли единый, универсальный метод получения знания? Метод — нечто уникальное («авторское»)… для общего пользования? Науки о человеке сейчас (например, психология): «слишком много методов – с этим что-то надо делать»... Шатания между монизмом в старом смысле («единственно верное учение»), «принципиальным» эклектизмом, «анархизмом» (антиметодологизмом) — все это «методологический кризис» определенной методологии или самой идеи метода? Говорят о «синтезе» методов (методологий) – но что это значит логически, какова форма и пути «объединения»?..

Где начало метода, «методологического сознания»? Проблема метода в исходной, т.е. нововременной постановке: где абсолютное основание рационального познания, как оно может обосновать себя? (А если такое обоснование абсурдно или невозможно, «отменяется» ли идея метода?..) Как возникает (строит себя) субъект методологического сознания (мышления?) и кто это – философ? ученый? тот и другой?.. Как из «оснований» (принципов) «выводятся» «следствия» (собственно способы научной деятельности, мышления) и не вытекают ли, наоборот, некие принципы из спонтанно возникающих способов познания? Какова вообще логика связей между «уровнями» методологии (в учебниках — философский, общенаучный, конкретно-научный, операциональный…) и, в итоге, в чем целостность методологического мышления — его единый предмет и «метод метода»?

Обязательно ли метод — отношение субъекта к объекту в классическом понимании? Что остается от идеи метода, если это понятие объекта отбрасывается? Нужен ли нынешней науке (методологии) классический «чистый» (трансцендентальный) субъект мышления? Как он соотносится с «живым» субъектом научной деятельности? Методология – описание идеальных или реальных отношений?.. (Например, говорит ли она об отношениях реального ученого к себе, и к другому ученому, научному сообществу, социуму?..).

В общем: что такое сейчас методология в полном значении слова – как логика («логос») внутренних и внешних связей, отношений научного метода — его субъекта, его предмета и его «живого действия»? Причем главное — понять, как внутренние и внешние отношения определяют друг друга. Иначе неясно, как возможна и для чего нужна наука…

Тезисы

І. Предварение: откуда что взялось.

Недоумения о словах. «Лаборатория методологии и теории психологии» — ? — рядом с другими лабораториями. Теории здесь строят все – о методологии говорят немногие (избегают?). И почему идет речь о «методологическом кризисе» — в психологии и не только? В диссертациях обязательна «методология» — перечисление «методов» (много; похоже, «методом» называют что угодно). Это как бы отдельная «дисциплина» (наряду с предметными) в современном разделении научного труда и в то же время неотъемлемый аспект любого исследования – какое-то особое «методологическое сознание» или мышление — ? И у него особый предмет – «метод».

Раньше переводили — «учение (?) о методе» (научная концепция? Философская?..) Возникло вроде бы в науке и для нее, но теперь есть и методология «вообще» — ? — видимо, любой деятельности. (М.б., эта деятельность благодаря методу как-то приобщается к науке?..) Научная ли это дисциплина, философская или что-то совсем ни то, ни другое? И где она находится по отношению к отдельным наукам?

А «метод» — греч. «путь», по Морену – «прокладывание пути». Так что, методология говорит о готовых путях, т.е. способах, исследования, и об их использовании, или создает методы, или учит создавать?.. Или – все это, но что все-таки главное?

II. А как было вначале?

Постановка проблемы метода – Новое время (вместе с возникновением науки в том ее понимании, которого до сих пор во многом держимся – во всяком случае, отчетливой альтернативы ему нет – об этом, м.б., еще скажу). Удобная (хотя и условная) точка отсчета — «Рассуждение о методе» Декарта. («Дискурсия», т. е. артикулированная, последовательная речь). Предполагаю, что все здесь написано «по делу», т.е. относится к методу. Интересно не так содержание его метода – обшеизвестное, хотя есть неизжитые предрассудки и продолжаются споры; важнее – само декартово понятие о методе: что в него входит, почему он нужен, как возможен. И главное – способ и реальный ход мышления, полагающего метод. (Сам Декарт хотел показать этот ход – «как на картине, оставаясь сам за картиной» — значит, для него метод включает не только результат, но и «прокладывание пути»).

Исходный пункт рассуждения: существующие «науки» недостоверны, но можно найти общедоступный способ «руководства разума и отыскания истины в науках». Он должен строиться на абсолютно достоверных основаниях – «первых истинах». Истинны те знания, которые будут некоторым образом «следовать» из этих основоположений. Но чтобы их отыскать, уже нужен определенный способ – что же чему предшествует? Знаменитые «четыре правила» — метод в узком смысле слова – возникают как бы спонтанно, во всяком случае не дедуцируются из каких-либо других положений; на чем же основана их достоверность? А потом – вроде бы пользуясь этими правилами – Д. строит и свою метафизику, где, как известно, «первая истина» — самообнаружение «Я» как необходимо существующего в акте мышления, cogito. Хотя непосредственным толчком к этому открытию – как помним – служит сомнение во всем, что раньше считалось известным. Но и сомнение не первично... Все вроде бы последовательно, связно в этой «дискурсии», но первоначал странным образом оказывается много. Даже сам Творец сущего, «гарант» ясного мышления «выводится» как необходимая идея того же мыслящего «Я»…

Стало быть, самообоснование научной мысли оборачивается сложным движением взаимообоснования онтологических и гносеологических положений, каждое из которых по-своему исходно. (Еще ключевой пример: по Д., прообраз постижения любой истины — непосредственным, ясным и отчетливым «усмотрением» «первого положения» — «для того чтобы мыслить, надо существовать». Но принцип «ясного и отчетливого» видения умом — первое правило метода, введенное до и независимо от метафизических разысканий…Обоснование задним числом или «заново» — частый у него прием…). Но что же тогда означает «выведение» из принципов, в каком смысле метод Декарта принято называть дедуктивным? Он выводит картину Вселенной, как он пишет, из «немногих исходных положений» явно не в смысле формальной дедукции, не по образцу математических дедуктивно-аксиоматических систем, и каждое выводное положение, видимо, контролируется все тем же «простым видением ума» (переводят — «интуиция», но это путает дело…). А кроме того, пишет он, наблюдаемые формы сущего столь многочисленны, что с какого-то момента невозможно чисто дедуктивно проследить, каким из многих возможных способов начала порождают эти следствия. Тогда нужен «опыт» — эксперимент. Значит, Декарт считает необходимым индуктивный путь от наблюдаемых единичных фактов к общим. Но как работают вместе, как преходят друг в друга разные логики в конкретном исследовании — неясно, и здесь – корень множества будущих противоречий, споров…

И еще одна мина замедленного действия: Декартов метод жестко отграничивает познающего от познаваемого, чтобы больше не заниматься субъектом как таковым (его точка «сборки» или кристаллизации из эмпирического «Я» показана только чтобы выложить карты на стол: проверяйте…). И тем же умственным «жестом» положен предмет науки – природа как протяженность, объект овладения, преобразования — объясняет тут же Декарт; и поиск метода подчинен изначально этой сверхзадаче науки уже не в антично-средневековом, а в новом смысле…). И только так это и может быть устроено: внеприродная мысль противополагает себе внемысленную телесность, иначе – никакой «ясности и отчетливости». Декарта всю дорогу упрекают в редукции реального субъекта познания к абстракции мыслящего «Я». Но он — блестящий феноменолог — дает как раз умственную биографию живого индивида — до точки, где этот субъект с необходимостью, целенаправленно полагает в себе эту искусственную инстанцию cogito. В этом, может быть, суть методологии — в условности ее мысленных ходов, в осознании абстракций как абстракций. Но вышло так, что в дальнейшем мыслящим «Я» — да и всяким субъектом активности — стала заниматься философия в той ее части, которую принято называть философской психологией. А наука нащупывала способы постижения объекта в декартовском смысле, всячески комбинируя рационализм и эмпиризм… Но неизбежно зрел вопрос: а можно ли научно познать человека как такового?

III. Новые основания?

И тут смысл научного познания и вопрос о методе начинают куда-то неудержимо сдвигаться… Пропускаю – и по недостатку знания, и по необъемлемости необъятного – множество ключевых методологических ходов нововременной мысли (от Лейбница и Локка до Канта и Фихте); еще одна условная реперная точка — «Введение в науки о духе» В. Дильтея (70-е гг. ХIX в.). Сознательная попытка заложить «философские основания наук о духе», т.е. именно о субъекте как трансцеденции и о сфере его активности – об истории, обществе, культуре. И первичная данность этих наук, по Д., — та же, что и у естествознания, но не препарированная на субъект и объект, а взятая в реальном исходном единстве. Это – «факты сознания»; в них даны одновременно внешний мир – через ощущения – и автономные, «самоосновные» силы и свойства души. Естественник конструирует свой «объект», абстрагируя его из этой целостной данности, путем расшифровки содержания ощущений, законно отвлекаясь от форм душевной жизни — по крайней мере до поры до времени. Гуманитарий, по идее Дильтея, берет реальную целостность этих форм и их содержания и восстанавливает по ним, в пределе, весь «духовный космос» индивида и общества. И тогда спор об основаниях между философами, которые до сих пор были «специалистами по духу», и «настоящими» учеными, т.е. естественниками, бессмыслен. Просто они от этой развилки идут в разные стороны, но не могут обойтись друг без друга. Ведь дух, говорит Дильтей, связан с природой (а значит, непостижим вне ее) по крайней мере в двух смыслах: во-первых, человек как психофизическое существо — ее часть, и активность субъекта обусловлена ее законами; во-вторых, эта активность носит предметно-деятельный характер и, значит, обусловлена свойствами природы как предмета. Но этот мост между естественным и гуманитарным познанием, похоже, имеет трещину в самом основании. По Дильтею, «внутреннее самоощущение» и «внешнее восприятие» не могут осуществляться одновременно. (Цит. С. 122). Не буду дальше раскручивать… Вопрос поставлен жестко и четко: на каком основании возможна целостность науки как феномена культуры, и это вопрос философско-методологический. Науки о человеке – психология в первую голову — и сейчас находятся в точке этого разрыва, проваливаются в него, не выработав фундамента…

IV. «К методологии гуманитарных наук».

И об этом, м.б., острее всего думал Бахтин – его работы я беру как третью опорную точку. На мой взгляд, уже в 20-х гг. его главный предмет — коллизия, своеобразно переформулирующая проблему Дильтея. Это – неискоренимая двойственность всякого культурного акта – акта мысли, разрыв между рефлексией его содержания («специальной» теоретической или эстетической рефлексией, по Б). и его жизненной, нравственной оценкой. Отсюда – пропасть между «культурой и жизнью», корень кризиса личности и цивилизации в Новейшее время… (ФП). Выход – в «единстве ответственности» и за содержание мысли, и за ее действие как поступка в мире. Но ответственность есть значимые взаимоотношения с другим (хотя бы внутренним»): субъект мысли – научной и всякой другой – оказывается принципиально не одинок даже в пространстве собственного сознания (оно – по Бахтину – принципиально «множественное число»…) И отсюда же – реальная стратегия литературоведческой и лингвистической мысли Бахтина как исследования «говорящего и выразительного бытия», и его поздние собственно методологические мысли: «Исследование становится вопрошанием, беседой…». И его мысль, что «овеществляющий анализ совершенно законен в своих пределах» — и тогда ребром встает вопрос об этих пределах, скажем, в ой же психологии или филологии… И опять оказывается, что от этого вопроса метода как диалога методов зависит возможность науки как таковой… На этом и позвольте прерваться.