• Russian
  • English
  • Ukrainian

"Я лгу" — я мыслю? (фантазии к парадоксологике "Лжеца")


...Парадоксы внутренне присущи языку, и вся проблема в том, чтобы знать, может ли язык функционировать, не принимая во внимание устойчивость таких сущностей... Сила парадоксов не в том, что они противоречивы, а в том, что они позволяют нам присутствовать при генезисе противоречия.

Ж. Делез. Логика смысла

Как же выйти из этого круга ["антиномии" человеческой свободы. — С.К.]?

Дело не в том, чтоб из него выйти — дело в том, чтоб его понять.

А.И. Герцен. Письмо о свободе воли

Жанр этого сообщения — в силу его неполноты и хаотичности — даже не предположения, а фантазии о том, что такое парадокс вообще. То есть — как я говорил в прошлый раз — о том:

1) где он "живет";

2) каковы его форма и содержание;

3) что он "говорит и показывает" и что он делает (может сделать); наконец,

4) что делать с парадоксом — как быть с ним.

Прежде всего хочу объяснить выбор предмета для разбора. Я обещал взять один из парадоксов теории множеств, а в итоге остановился на "Лжеце". Надеюсь, меня отчасти оправдывает то, что общедоступные справочные источники прямо связывают его с теоретико-множественной проблематикой, а то и объявляют вариантом парадокса Рассела. (Почему — честно признаюсь — не понимаю: предмет "Лжеца", конечно, не множества (классы), не имена и объекты; автореферентность же здесь иного рода; но специалистам-математикам виднее...). А Бар-Хиллел и Френкель в книге о трудностях в основаниях теории множеств обсуждают, кроме собственно математических и логических, и те парадоксы, которые они называют семантическими, включая "Лжеца". И для меня оказался ключевым именно этот семантический — то есть речевой — поворот проблемы парадокса, которую я вслед за В. Библером хочу понять как всеобщую (философско-логическую) коллизию отношения мышления к самому себе и к бытию. Ведь когда Библер говорит, например, о понятии-ярлыке и о возможности, необходимости понятия иного рода — радикально иначе относящегося к своему "объекту", — то здесь совершенно явно идет речь о двуедином отношении слова (высказывания) к идеальной реальности мысли и к "самим вещам". Само понятие здесь оборачивается речевым феноменом — словом, порождающим суждение, умозаключение, рассуждение как формы мышления и высказывания; словом, заново рождающимся в мысли и из мысли. Именно в речи — внутренней и внешней, — по слову Выготского, выражается и совершается мысль (но и умирает, оборачивается "ложью") И в то же время этот же акт речи — высказывание, бесконечный ряд высказываний — схватывает бытие и не может схватить, отбрасывает в несказуемость "то, что есть на самом деле". И чтобы понять это "есть" в его реальной возможности и понять — как сказал как-то Анатолий Ахутин — что, собственно, значит "самое дело" и что значит понимать, мыслить его, — для этого надо понять, как возможно высказывание. Потому что именно и только оно осуществляет, выявляет, "разыгрывает" взаимоотношение мысли, сознания и реальности. И поэтому именно высказывание есть то странное "бытие о бытии", в котором сосредоточена проблема (возможность-невозможность) человеческого бытия, бытия человеком.

Далее, конкретно "Лжец" среди других семантических антиномий значим для меня тем, что здесь относится и не относится к себе (соответственно — к другому) не имя-слово, а целостное высказывание. Выбранная же мной формулировка "Я лгу" — прямое, самоотнесение, "короткое замыкание" на себя элементарного предложения (суждения) — главной единицы всякой логики. И эта кратчайшая, содержательно "беднейшая" форма не говорит больше ни о чем, кроме себя. Здесь нет ни отнесения говорящего к "множеству" лжецов (критян), ни двух людей, "кивающих" своими суждениями друг на друга (Платона и Аристотеля) — есть одинокий, единичный субъект одной фразы. Нет, наконец, сколько-нибудь сложной логико-грамматической структуры, допускающей формальное деление на две "части" — название предложения-референта (т.е. хотя бы "свернутое" утверждение о его существовании) и предложение об этом предложении. Этой формальной неделимостью "Я лгу" отличается от других (столь же всеобщих и целиком тождественных по смыслу!) формулировок "Лжеца": "Данное высказывание (пауза) — ложь" — и от еще более сложного предложения: "То, что я утверждаю сейчас, — ложно". И, думается, именно простейшая, самая абстрактная и "пустотная" внешне-материальная форма — "Я лгу" — яснее всего раскрывает суть самой парадоксальности.

Наконец, хотя все парадоксы ставят под сомнение различение истинного и ложного, по-видимому, только "Лжец" непосредственно сказывает и показывает тождественность-нетождественность истинного и ложного суждения, это его единственный предмет. Это — "истинно-ложная" речь о возможности истинной и ложной речи — автореференция как бы "второго порядка". И притом доводимая до абсурда, до какой-то пародии, если логический круг взаимовыведения истинности и ложности втиснут в одну фразу "Я лгу", а "развернуть" ее рефлексивность можно только в бесконечное самоповторение: "Я лгу, что лгу, что лгу...". Это прямо-таки пародия на речь и мышление, доводящая до предела, до абсурда какие-то их ключевые особенности, взаимоотношения. Но какие именно? Где тут ранее предположенные взаимосвязи высказывания, мышления и бытия? Как здесь возможно движение мысли, приращение смысла, углубление понимания, и что, собственно, понимать в этом пустом месте?..

Я плавно втянулся собственно в разбор, и хочу обнаружить странность, парадоксальность этой конструкции сравнением с одной очень схожей формой обыденной речи — когда мы, сказав что-то, тут же спохватываемся: "(Нет), вру...". Это — привычное, "проходное" и в то же время очень отчетливое проявление самоотноосимости как решающего свойства нашей речи в целом (цепи высказываний одного человека, его речевого сознания...). Я опровергаю или исправляю свое предыдущее утверждение другой фразой, новой — как бы ни был мал промежуток между ними. И это нормально, что "Я лгу" относится к прошлому или (реже) к будущему высказыванию; этого и ждет любой собеседник. Здесь естественно присутствуют и самооценка, и даже относительное саморастождествление — самоотрицание, вненаходимость говорящего самому себе (смена позиции, взгляд на только что сказанное "другим глазом"). Словом, чуть ли не внутренняя диалогичность сознания "открытым текстом". И, однако, говорить о мышлении в серьезном смысле слова, о появлении и осмыслении каких-либо фундаментальных противоречий в этой ситуации, конечно, не приходится; переход от утверждения к отрицанию прямой, однонаправленный — без всякого кругового замыкания. Легко, не задумываясь, сказал, легко и отказался — слушатели приняли к сведению и проехали...

Но если в обыденном общении не произнести ничего, кроме "Я лгу", — тут же спросят: о чем ты лжешь, какое твое высказывание лживо или ошибочно? И, не в силах указать прошлый или будущий "предмет" этой фразы, можно только объяснять, что это такой языковой фокус, нарочно придуманная игрушка-"машинка" самоопровержения и самоутверждения — называется "парадокс". — Ну ладно, а зачем? В чем смысл?

Еще раз, резче: предложение "Я лгу" не имеет предмета (предложения-референта) вовсе не потому, что он формально опущен как "само собой подразумеваемый": здесь нет эллипсиса, предложение формально полно. Оно беспредметно (точнее, наверно, сказать — безобъектно) потому, что, как бы эта фраза ни двоилась, ни "размножалась"физически: "Я лгу, что лгу, что лгу...", — она не может отличить себя от самое себя по смыслу. Но и не может полностью смыслово совпасть с собой... Как будто внешне выраженное означающее скрывает, заподлицо заслоняет предмет, означаемое, но на самом деле за знаком (или внутри него?..) — ничто, буквально пустота. Здесь — двуединое утверждение тождества и нетождественности высказывания, его существования и несуществования, нечто реальное и в то же время призрачное (вспомнилось набоковское: "...Как раздваивающееся привиденье, Как свеча меж зеркал, уплывая в закат"...). Но, не относясь ни к чему, кроме себя, "Я лгу" тем самым особенно напряженно указывает именно на небытие как предмет, объект — на чисто интенциональное, лишь возможное или невозможное бытие, требует этого бытия. Пустая речь и ее несуществующий предмет оборачиваются чистой волей к высказыванию и к предмету, стремлением и способностью к идеальному конструированию бытия — возможностью мышления, понятия о вещах, о мысли и о речи...

Но осуществима ли эта возможность, если эта внешняя форма в самом деле не имеет предметного содержания — она сама себе содержание и внутренняя форма. Или, может быть, внутренняя (смысловая) бесформенность, которую нельзя ни созерцать как целостный "эйдос", ни создать неким умственным движением "по форме предмета" (опять-таки — какого?..)?.. Все же вглядимся в нее еще раз — подробнее.

Итак, "Я лгу" как означающее — назову его "Лгу-1" — имеет объектом себя же как другое, внешне не выраженное "Я лгу"("Лгу-2"). Это второе, означаемое высказывание, тоже, в свою очередь, не имеет "нормального" внешнего референта — того, о чем оно лжет и/или говорит правду. Оно лишь отсылает к новому "Я лгу" — третьему, которое, однако, есть все то же первое, исходное, "главное" означающее. В этом смысле "двоица" вполне самодостаточна — включает в себя весь потенциально бесконечный ряд "Я лгу" и делает ненужным его внешнее воплощение: это ничего содержательно не прибавило бы. "Линейного" движения умозаключений "вперед и выше" нет, оно невозможно и бессмысленно; логический круг — в данном случае круг само-взаимообоснование истинности и ложности — замыкается, не успев распрямиться в линию, схлопывается в точку, в абсурдный атом автореференции.

И понять это возникающее и снимающее себя дедуктивное движение — если в этом пустом мгновенном челноке есть что понимать — понять его можно только охватив единым умственным взглядом извне, как один неподвижный "объект". Выводная, дискурсивная логика требует другой формы мышления — созерцания, того, что Декарт называл "простой интуицией ума". А это созерцание, в свою очередь, должно — чтобы быть логичным, обоснованным — развертываться в выводной ряд оснований и следствий. Итак, якобы "пустая" форма парадокса ("сама себе содержание") — указывает именно на содержательно-логическую необходимость сопряжения дедукции и интеллектуальной интуиции. Но ведь это — давняя проблема философии, обнаруживающаяся — особенно в ХХ в. — в любом акте мысли, "внутри" любого элементарного умозаключения...

И вспомним: это странно-беспредметное высказывание — на самом деле об истине и лжи, о невозможности — и все-таки необходимости! — различить их. И различить не в неком "конкретном случае", а вообще — "по понятию": понять заново как впервые, что значат (могут значить) эти слова. Это ли не содержательная проблема философии, логики, культуры, самой жизни?..

Вроде бы предметное содержание парадоксальной формы начинает очерчиваться — есть с чем работать, — и сама она показывает, каким способом или способами (интуиция, дедукция...) можно думать о ней и, может быть, ее посредством думать о других вещах. И все же непонятно — как это возможно? Прежде всего — как возможен субъект такого одновременного, взаимообусловленного утверждения и отрицания своих слов, мыслей; двуединый субъект дедуктивного движения и неподвижного созерцания собственной движущейся мысли? В эмпирической реальности такой мыслящий, я бы сказал, сознательно шизофреничен; но, выходит, это и есть сущностное определение мышления как рефлексивного — как общения с собой и превращения своей субъектности в объект понимания?!.. "Готового" субъекта нет: "Я" в этой фразе абстрактно, механически-безлично — фиктивно. "Я лгу", по большому счету, бессубъектно — и именно поэтому "проектирует", требует субъекта, стимулирует его идеальное и реальное самопостроение.

Но на деле это значит, что это я сам (любой "читатель" парадокса...) должен стать этим субъектом, выстраивающим и осмысливающим его особенно-всеобщую содержательную форму. Она и вправду требует этого от меня, но не как абстрактная, а как вполне конкретная, единственно-личностная всеобщность. Ведь — пора вспомнить — реально любой парадокс есть чья-то речь — высказывание-произведение, специально созданный культурный текст, обращенный неким автором (пусть неизвестным или мифическим) к другому — адресату. И, как всякое произведение, он ищет собеседника — требует понимания, воссоздания, соавторства; у каждого смысла, как говорил Бахтин, должен быть "свой праздник возрождения". Значит, я должен своим умом, своим личным желанием и чувством воспроизвести эту сухую, абстрактную логическую форму — должен следовать ей, дать ей овладеть мной. "Нужно стать понятием", — говорил Гегель. Это нужно для того, чтобы внелично-всеобщая пустота понятия стала живой и полной — "где было Оно, должен стать я" (Фрейд). Нужно для того, чтобы в этом невероятном, немыслимом акте создания из ничего сосредоточенно понять и воплотить свою собственную единственную жизнь как "автономно-причастную" — еще одно бахтинское слово — жизни других людей и мира.

Это необходимо — но как далеко еще до знания, как это сделать... Что делать с парадоксом, как быть с ним — в нем и вне его, видя изнутри и со стороны? Могу пока только очень абстрактно представить два основных пути этой работы. Во-первых — собственно логико-философский, имманентный анализ парадокса, к чему я сегодня только-только подходил — невежественно и почти наобум. Это — исследование содержательной парадоксологической формы как формы отношений. Отношений, во-первых, собственно онтологических: единого и многого, конечного и бесконечного, простого и сложного, единичного и общего... — здесь, надо полагать, "втягиваются" и обнаруживают свою взаимосвязь все так называемые категориальные оппозиции диалектики. Во-вторых, отношений логических — дедукции и интеллектуальной интуиции (а также и индукции); анализа и синтеза; понятия, суждения и умозаключения; доказательства, обоснования, причинного объяснения и понимающего вчувствования... И тогда, в итоге — отношений бытия и мышления. И здесь, думаю, "внутри" логики парадокса и на ее границах с необходимостью обнаружатся те иные логические возможности и связи, о которых говорил Библер, — логики начала, диалога, трансдукции... И надо увидеть парадокс также и глазами этих способов мышления, в совокупности составляющих "разум культуры" — разум самопостижения и самосоздания действительности. Я впрямую не поднимал в докладе эту огромную тему — здесь работы для множества людей на много лет — но, надеюсь, эти связи всплывали, намечались в каких-то местах моего изложения.

И второй путь, уже не только философский, но научный — методологический и теоретический. Это — применение, буквально "приложение" логической формы парадокса ко всем возможным и значимым предметам, понятиям, проблемам, идеям и концепциям. Надо попытаться увидеть в них средоточия тех категориально-общих противоположностей, о которых я говорил выше — впрочем, это во многом уже сделал стихийно-диалектический разум науки в ряде антиномий. Стало быть, на очереди преобразование антиномий в парадоксы — корректное (без натяжек!) обнаружение возможности взаимополагания, взаимовыведения противоположных атрибутов исследуемого предмета и столь же корректное построение такого парадоксального круга умозаключений... Я так буднично-трезво говорю об этом, но каждый, кто пробовал проделать что-то подобное, знает, какая это непривычная, труднейшая и тончайшая работа. Ведь даже самая известная и сильная из фундаментально-противоречивых теорий современной науки — квантовая — остается, по-видимому, "антиномически-дуалистической", а не собственно парадоксальной. И пока это так, при всем огромном методологическом значении принципа дополнительности, нельзя легко отбросить жесткий упрек Лакатоса в том, что Бор и его соратники некритически постулировали онтологичность любых противоречий и тем самым "пошли на беспрецедентное снижение стандартов научного мышления". Да, стоит (представляется методологически продуктивным) искать парадоксы повсюду — но априори зная, что не везде они есть; в этом прав Лакатос. Надо отличать намечающуюся парадоксологику отнаккуратности формально-логического движения, от недо-логики. И надонарабатывать, сохранять, развивать способность к "простому" умозаключению, нормальной дедукции — к этой логической культуре цивилизации внутри самой парадоксологики культуры...

Все это будет, с одной стороны, наработкой и тренировкой, столь необходимых логических "мускулов"; с другой стороны, этот путь преобразования антиномий классической и неклассической эпистемы в парадоксы (и, конечно, обратное "заземление", операционализация этих неснимаемых, неразрешимых проблем — их перевод в конкретные, "конечные" исследовательские задачи...) — это, на мой взгляд, едва ли не главный способ построения современных научных теорий и их искомого синтеза в целостную картину мира. Но "синтез", "интеграция" здесь пока лишь условные слова: на самом деле отношения внутри теории между ними должны пониматься и строиться как "взимоначинающие" — диалогические — трансдуктивные (предельного перехода). Но опять-таки это легко декларировать, а построить и осуществить общую логико-методологическую модель этих отношений, модель существования и развития науки — неподъемная насущная задача для множества людей на много лет... И ясно, что здесь два названных мной направления работы — философское и научное — сходятся, взаимно необходимы. Но это еще одна громадная тема — а мне пора закругляться...

И, подытоживая, — хотя что тут можно завершить? — скажу: Библер предположил и во многом показал, что парадокс с полной ясностью открывает видимую на каждом шагу — пусть и не до конца, — в отчаянии чувствуемую всеми нами невозможность быть, а не просто существовать; невозможность на самом деле мыслить, а не скользить сознанием среди теней вещей. И эти две невозможности взаимосвязаны, и предположено, что именно из их столкновения, на их грани может возникнуть — если поймем, если совершим, — возможность и бытия, и мысли. Возможность быть человеком и понять человека и его мир; понять его — вспоминая еще одного мыслителя — как "выдвинутость в ничто", в "просвет" бытия; понять как полуостров, а не изолированный "остров" (Д. Донн); хотя бы на мгновение увидеть это бытие так ясно — по слову Пастернака — "как пеной в полночь с трех сторон внезапно озаренный мыс"...

Предметные области: Диалогика, Логика